Спина у него болела, и прикосновение к ней было неприятно, но он словно оцепенел. Тепло ее слез насквозь прожигало ему душу, и мысли, которые он постоянно отгонял, вновь нахлынули на него. Но думал он о другой женщине. Эти жестокие годы могли и ее так состарить… А могло быть и хуже…
Семен даже не заикнулся Марусе, что женат, что грызет его неутолимая тревога за Галю, суеверно боясь проронить слово о любимой. Маруся чутким женским сердцем угадала тоску Семена и, утирая передником слезы, отошла от него. Она сняла со стола тарелку, убрала в печь противень.
— Сейчас наверх полезу, — сказал Семен, пряча трубку, — отосплюсь еще и в ночь пойду.
— Пойдешь? — слабым эхом откликнулась женщина и нерешительно сказала: — Напрасно торопишься, слабый ты, денька бы два еще тебе передохнуть.
— Клеймо на мне, понимаешь, клеймо! — придушенным шепотом проговорил он. — У меня душа горит, я сейчас фрицев зубами грыз бы. Ты знаешь, что такое честь солдатская! Кровью с нее позор смывается, кровью…
— Да не убивайся так, Сеня! Не один ты в плену был, не по своей воле…
Дробный стрекот выстрелов оборвал женщину на полуслове. Глаза ее вдруг обрели острый блеск, и, уронив на пол куртку, она кинулась к светильнику, вытянув губы, чтоб поскорее задуть огонек. Семен вскочил с табуретки, затравленно озираясь. Сумрачной синью блеснул в его руке парабеллум. От его порывистого движения огонек заколебался, зловеще огромная тень метнулась по стене и закопченному потолку, и непроглядный мрак тяжело придавил людей в хате.
IIЧасовой у фельдкомендатуры присел на корточки и впился взглядом в темноту. Возле церкви будто мелькнула тень. От напряжения радужные круги поплыли перед глазами. Померещилось или нет?
Короткая автоматная очередь прошила неподвижный воздух. Гулкая дробь выстрелов прокатилась над Марфовкой и растаяла где-то за холмами.
Часовой оглядел темное небо. На горизонте полыхали розоватые отблески далекого зарева. На фоне освещенного облачка черный силуэт разбитого купола церкви возвышался над селом, будто башня средневекового замка. Нигде ни шороха. Значит, почудилось. Часовой опустил автомат на грудь, сделал четыре шага направо, потом налево. Надо ходить, пока не сменят…
Выстрелы пробудили село. В лихолетье войны сгинул у людей былой беспробудный сон, спали люди чутко, сторожко, не спали, а дремали. От Марфовки до фронта километров пятьдесят на восток. Оттуда изредка доносились глухие громоподобные раскаты. К ним прислушивались, их жадно ловили. А стрельба на улицах приносила чью-то смерть, чье-то несчастье. И не было у людей ни покоя, ни уверенности. Были страх да злоба, да затаенная ненависть…
В хате Маруси после выстрелов долго копилась трепетная тишина, и биение пульса на виске казалось Семену ударами молотка.
